На заре двадцатого столетия жизнь Роберта Грейниера была измерена милями железнодорожных путей и стволами поваленных сосен. Работа отнимала всё: дни, месяцы, сезоны. Он надолго исчезал из дома, растворяясь в бескрайних лесах и на бесконечных насыпях. Его руки знали тяжесть топора и холод стальных рельсов. Он валил лес, корчевал пни, укладывал шпалы на промёрзшую землю, помогал возводить мосты через бурные северные реки.
Вокруг кипела работа, страна спешно соединяла свои дальние уголки стальными нитями. Роберт видел, как на его глазах меняется пейзаж. Где раньше стоял нетронутый вековой лес, теперь лежали аккуратные штабеля бревен и зияла просека. Глухая тайга отступала под напором людей и пара, уступая место новым путям. Это была эпоха великого преобразования, движение вперёд, не знающее остановок.
Но эту новую дорогу в будущее прокладывали живые люди. Роберт работал бок о бок с такими же, как он, — уставшими, молчаливыми, с потрескавшимися от мороза и работы руками. Рядом с ним трудились и мигранты, приехавшие за лучшей долей из дальних губерний и даже из-за границы. Их объединял общий труд, липкая грязь на сапогах, скудная похлёбка в котелке и одна на всех усталость, ложившаяся костями к вечеру.
Он стал невольным свидетелем истинной цены прогресса. Цена эта измерялась не в рублях, а в сломанных судьбах, в тифозных бараках, в несчастных случаях на стройке, уносивших жизни. Она была в тоске по оставленным семьям, в письмах, которые приходили раз в полгода. Это была цена, которую платили простые рабочие, сгибаясь под непосильной ношей, чтобы где-то далеко, в больших городах, зажглись огни и побежали по рельсам поезда.
Роберт Грейниер видел две стороны одной медали. Лицо эпохи — решительное, устремлённое вперёд. И её изнанку — пот, кровь и невероятную усталость тех, кто своими плечами вынес на себе этот стремительный рывок. Он сам был одним из этих людей, винтиком в огромном механизме, чей личный покой и быт без колебаний приносились в жертву общему движению.
